НОВОСТИ  АТЛАС  СТРАНЫ  ГОРОДА  ДЕМОГРАФИЯ  КНИГИ  ССЫЛКИ  КАРТА САЙТА  О НАС


предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава 8

Докер позади, я одна, мир вокруг утратил краски, объем - утратил суть. Каждый шаг дается с мучительным трудом, еле переставляю ноги, будто они деревянные. Путь в никуда. Шаг, еще шаг, еще... нескончаемая вереница шагов, нескончаемая вереница все тех же мыслей. Иду по чужой земле, увядшей, онемевшей, иду и вслушиваюсь в гнетущую враждебную тишину.

Прошла двадцать миль, устала, пересохло в горле. Выпила немного пива. Хочу свернуть с дороги, разбить лагерь и вдруг сквозь дымку послеполуденного зноя, сгущенного парами пива, вижу, что ко мне размашистым шагом приближаются три огромных могучих верблюда в разгаре гона.

Растерялась, дрожу как лист. Помни: верблюды нападают и убивают. А теперь вспомни: первое - надежно привяжи Баба, второе - заставь его лечь, третье - вынь ружье из чехла, четвертое - заряди, пятое - вот вожак, целься и стреляй. Верблюды остановились в тридцати ярдах от меня, у одного изогнутой струей бьет алая кровь. Чего он, кажется, не замечает. Все трое вновь устремляются вперед.

Страх разрывает внутренности. Не могу заставить себя поверить, что это случилось, не в силах поверить, что остановлю их. В ушах стучит, по спине бежит холодный пот. С перепуга почти ничего не вижу. А потом страх улетучивается, мысли тоже, остается дело.

Вжик! На этот раз позади головы, верблюд повернул назад и побежал. Вжик! Снова около сердца, верблюд тяжело опустился на землю, но не упал. Вжик! В голову, насмерть. Два других скрылись в зарослях кустарника. Дрожь и пот, дрожь и пот. Пока считай, что одержала победу.

Ежеминутно оглядываясь по сторонам, потуже стреноживаю Баба, Дуки и Зелейку. Темнеет. Дикие верблюды вернулись. На этот раз они ведут себя смелее, в одного попала, но только ранила. Ночь опустилась слишком быстро.

Огонь поблескивает на белом от лунного света песке, небо - черный оникс. Пока не уснула, все время слышала приглушенное громыхание: верблюды кружили совсем близко от лагеря. Разбудила луна, ярдах в двадцати в профиль ко мне стоял дикий верблюд. Я залюбовалась, так не хотелось причинять ему зло. Красавец и гордец. Моя особа нисколько его не интересовала. Я снова заснула, убаюканная звуком колокольчиков на шее моих верблюдов, мирно жевавших жвачку.

На рассвете я уже подкрадывалась к нашим гостям, держа наготове заряженное ружье. Оба они бродили около лагеря. Раненого верблюда нужно было пристрелить. Я попробовала. Снова забила струя крови, верблюд убежал, покусывая рану. Я не стала его преследовать. Я понимала, что уготовила ему медленную смерть, но не стала преследовать, моя жизнь тоже чего-то стоила. Остался последний из пришельцев: зверь-красавец, серебристо-белый верблюд. Я приняла решение. Этого, одного из трех, я оставлю в живых, если только он не станет открыто мне угрожать. Прекрасная мысль.

- Да, да, Дигжити, а вдруг он дойдет с нами до побережья? Я назову его Альдебараном, посмотри, как он хорош, Дигжити, они с Дуки - великолепная пара. Мне совершенно незачем его убивать.

Я носилась взад и вперед и ловила своих верблюдов. Серебристо-белый красавец не спускал с меня глаз. Ну вот, осталось поймать только Баба. И вдруг Баб, презрев путы, ринулся прочь, а чужак величественно зашагал рядом с ним. Поймать Баба, пока другой верблюд рядом, я не могла. Час билась впустую, силы иссякли, мне хотелось убить Бабби, четвертовать, выпустить из него кишки. Я взяла ружье, дикий верблюд забеспокоился, что-то забормотал, я остановилась футах в тридцати и прицелилась. Пуля попала куда нужно, я'знала, что это верная смерть. Но нет, верблюд куснул раненое место и закричал. Он не понял, что означает эта боль, я разревелась. Выстрелила еще раз, в голову, верблюд опустился на землю, захлебываясь собственной кровью. Я приблизилась к нему вплотную, и мы посмотрели друг другу в глаза, тогда он понял. Он не отвел глаз, выстрелом в упор я убила его наповал.

Бабби растерялся. Подошел к трупу, попил крови. Измазал морду, похлопал губами - рот клоуна в губной помаде. Легко дался мне в руки, я не била его. Мы вернулись в лагерь.

Для меня началось иное летосчисление, я оказалась в ином пространстве, ином измерении. Тысяча лет равнялась одному дню, между двумя шагами пролегала вечность. Дубы со вздохом клонили ветви, будто хотели схватить меня. Дюны надвигались и оставались позади. Холмы преграждали путь и расступались. Облака набегали и таяли, только дорога, нескончаемая дорога все тянулась, тянулась, тянулась и тянулась.

Усталость валила с ног, я засыпала в каком-нибудь пересохшем русле с одной-единственной мыслью - конец. Не хватало сил даже разжечь костер. Хотелось спрятаться в темноте. Так прошло, наверное, больше двух дней, и ноги все еще мне повиновались. Но время стало другим: с каждым шагом оно растягивалось, каждый шаг вмещал столетие раздумий все о том же. Я хотела избавиться от этих мыслей, я стыдилась их, но прогнать не могла. Луна, эта глыба холодного, бессердечного мрамора, пригибала меня к земле, высасывала все соки, от нее нигде нельзя было скрыться, даже во сне.

И на следующий день, и на следующий день после следующего - дорога, дюны, холодный ветер, впивающийся в мозг, шаг, еще шаг, жить - значит переставлять ноги.

Безводная пустыня. Отощавшие верблюды хотят пить. По ночам они возвращаются в лагерь и пытаются разбить канистры с водой. Воды не хватает, я не могу напоить их досыта. На карте значится: "Колодец". Слава тебе, господи. В тумане растяжимого времени я сворачиваю с дороги. Дюны, дюны, за ними широкая полоса унылых плоских валунов, на одном лежит мертвая птица, на камнях ни капли воды, два пересохших колодца. Какая-то струна внутри меня готова вот-вот лопнуть. Важная струна, от нее зависит мое самообладание. Надо идти. В тот вечер я разбила лагерь в дюнах...

Низкое жестяное небо. Днем оно было серое, клубящееся, местами прозрачное, как брюшко лягушки. Покапал дождь, но слишком слабый, даже не прибил пыль. Небо выводило меня из себя, выматывало душу. Я мерзла, сгорбившись над жалким костром. Потом легла на ворох грязных одеял где-то среди застывших дюн в призрачной, богом забытой пустыне, где время определяет разматывание нескончаемого свитка созвездий или зловещее карканье пробудившейся вороны. Тонкие руки холода опутали мое тело, как ломкие пряди паутины опутали черные кусты вокруг, на небе засияла россыпь звезд. Стояла мертвая тишина. Я заснула. Солнце еще не успело обрызгать песок тонкими струйками крови, когда я вдруг проснулась и почувствовала, что не в силах выкарабкаться из трясины тут же забытого сна. Мое сознание распалось. Я оказалась в небытие и не могла отыскать самою себя. Ни одного опознавательного знака, все скрепы рассыпались в прах, мир стал чем-то зыбким и неосязаемым. Хаос, хаос и голоса.

Один голос, звучный, ядовитый, властный, издевался и насмехался надо мной:

- На этот раз ты хватила через край. Теперь ты у меня в руках, теперь я с тобой расправлюсь. На тебя тошно смотреть. Ты ничтожество. Теперь ты моя, я знал, что рано или поздно так оно и будет. Сопротивляться бесполезно, ты это прекрасно понимаешь, никто тебе не поможет. Ты у меня в руках, ты у меня в руках.

Другой говорил тихо и ласково. Он велел мне лечь и взять себя в руки. Не распускаться, не сдаваться. Голос уверял, что я вновь обрету себя, нужно только подождать, успокоиться и полежать.

Третий голос громко рыдал.

Дигжити разбудила меня на заре, я лежала довольно далеко от лагеря, руки и ноги свело судорогой, холод пробирал до костей. Стылое, бледно-голубое безжалостное небо напоминало безумные глаза Курта. Я вернулась под иго растяжимого времени. Но только частично, как человек-автомат. Я знала, что нужно делать. "Ты должна сделать то-то и то-то, это поддержит твою жизнь. Смотри не забудь". Я вновь передвигала ноги по зловещему, шуршащему морю песка. Подобно животным, я чувствовала, что мне грозит беда: все вокруг спокойно, и все-таки беда где-то здесь, рядом, в этих ледяных песках, раскинувшихся под горячим солнцем. Беда не сводит с меня глаз, она идет следом, ждет своего часа.

Я попыталась прикрикнуть на нее. Мой хриплый голос вспарывал тишину, но тишина тут же его поглощала. "Нужно добраться до горы Фэнни, - говорил голос, - там наверняка есть вода. Сделай шаг, потом другой, только и всего. И не теряй голову". Фэнни смутно маячила в раскаленной голубизне, я даже могла ее разглядеть, и мне хотелось поскорее очутиться рядом с ней, под защитой ее каменных боков, никогда в жизни мне не хотелось чего-нибудь так сильно. Я понимала, что веду себя неразумно. В Уинджелинне сколько угодно воды. Но верблюды... Я-то надеялась, что они отъедятся за эту неделю. Я ведь не знала, что мы попадем в такую сушь - ни травинки! "Будет там вода, непременно будет. Разве тебе не говорили, что там есть вода? А если это неправда? А если запруда высохла? А если я ее не найду? А если лопнет короткая тонкая бечева, связывающая меня с верблюдами? Что же тогда?" Иди, иди, иди... дюны, дюны, дюны, неотличимые одна от другой. Ходьба - как работа на конвейере: одни и те же движения на одном и том же месте. Фэнни приближается так медленно. "Сколько еще до нее идти? День? Самый длинный день на свете. Перестань. Помни, день - это день. Держи себя в руках, не распускайся. Может, появится машина. Пока ни одной. Вдруг там нет воды, что тогда делать? Прекрати сейчас же. Прекрати. Переставляй ноги и ни о чем не думай. Сделай шаг, теперь еще шаг - это все, что от тебя требуется". Диалог не прерывается ни на минуту. Пластинка крутится, крутится и крутится.

Поздний вечер, длинные крадущиеся тени. Гора совсем близко. "Прошу тебя, очень прошу тебя, дай мне добраться до горы засветло. Пожалуйста, не оставляй меня здесь, во тьме. Она поглотит меня".

Фэнни наверняка совсем близко, за следующей дюной. Нет? Тогда за следующей. Прекрасно, все в порядке, за следующей, так, за следующей... нет, не за следующей, не за следующей. Боже, спаси меня, я теряю рассудок. Гора рядом, еще немного, и я дотянусь до нее рукой. Вопль. Я кричу на дюны, как безумная. Дигжити лижет мою руку и скулит, я продолжаю кричать. Я кричу уже целую вечность. А иду медленнее и медленнее. Все вокруг замедляет движение.

И вот последняя дюна - вырвались. С плачем опускаюсь на камни, ощупываю их, хочу убедиться, что они не рассыпаются под руками. Вверх по скалистому откосу, только вверх, хоть на четвереньках, лишь бы подальше от смертоносного океана песка. Кряжистые темные скалы дышат силой. Они поднимаются из песка, как цепь островов. Я карабкаюсь по этому гигантскому позвоночному столбу, выбирая места, где опушенные зеленью камни выпирают из песчаных волн. Оглядываюсь на необъятные просторы, исхоженные моими ногами. Но дни, мучительные дни, проведенные на этих просторах, уже подергиваются дымкой. Многие из них я уже забыла. Их поглотило забвение, уцелели только дни-события. Эти дни я запомнила, значит, спасена.

Запруду я найду без труда. Или колодец, какая разница? Где-нибудь здесь непременно есть вода. Жизнь прекрасна. Тревога улеглась, я смеюсь над собственной глупостью - понятно, что я просто устала душой и телом, о чем тут толковать. Все в порядке. Все будет хорошо. Я вновь чувствую, что связана с миром тысячами нитей, и похлопываю Дигжити.

- Дигжити, ты здесь, вот и хорошо. Сегодня, Дигжити, уже слишком темно, чтобы искать запруду, но тут есть зеленый лужок с перекати-полем, верблюды обрадуются до смерти, верно, малышка? А завтра мы найдем родник, птицы и следы на земле приведут нас куда надо. И верблюды напьются досыта, а сейчас я разожгу огромный костер, выпью чая и накормлю тебя, славная ты моя малышка.

Я спала крепко, без сновидений, проснулась рано, свежая и бодрая, как орел, вылетающий на добычу. От вчерашней усталости не осталось и следа и от мучительных раздоров прошлой ночи - тоже. Мозг будто омыт свежей водой, на душе легко и радостно. Вокруг кипит и звенит жизнь. Прозрачный утренний воздух искрится, переливается всеми цветами радуги. Первые утренние птицы, сотни птиц. Настроение прекрасное, складываю вещи быстро и даже умело, работаю, как хорошо отлаженная машина. Мне кажется, что я выросла, распрямилась. Не прошли мы и ста ярдов, как за первым же поворотом я увидела запруду. Верблюды напились, Дигжити напилась, а я приняла живительную ледяную ванну.

В полумиле от запруды, как гром среди ясного неба, - стадо диких верблюдов, голов сорок. Ни тени волнения, руки сами достают ружье. У меня на глазах верблюды, будто безмолвные призраки, спускаются вниз с водопоя высоко в горах. Я смотрю на них, они - на меня, мы на одной тропе. Я знаю, что на этот раз мне не придется убивать, но действовать надо наверняка, таковы правила игры. Я улыбаюсь, глядя на них. Они так красивы, что я не в силах их описать. Впереди огромный вожак, он поминутно оглядывается, проверяя, все ли в порядке. Верблюды останавливаются, я тоже останавливаюсь - хода нет. Я ору, гикаю, хохочу. В верблюдах есть что-то комичное. Я замахиваюсь на вожака и громко, властно кричу:

- Кыш!

Вожак не удостаивает меня даже взглядом.

Я стреляю дробью в воздух, этот звук вожак узнает. Покусывая недогадливых за пятки, он сгоняет в кучу свое стадо, и вот уже сорок диких вольных красавцев, сначала неохотно, потом все быстрее и быстрее, взбрыкивая, несутся вниз по долине, где будят эхо, поднимают тучи пыли и наконец скрываются из глаз. Все это время я помнила, что теперь парадом командую я.

В тот вечер, заслышав в отдалении тарахтенье мотора, я была готова свернуть с дороги. Какой чуждый, какой неуместный звук. Не нужны мне больше никакие машины, видеть не хочу никакие машины. Что за бесцеремонное вторжение в мои владения! Я даже слегка побаиваюсь машин: все-таки я еще не полностью излечилась от безумия.

- Ну как, Диг, привлекает тебя сегодня человеческое общество, а? Пусть наш костер с ними болтает. Хватит у меня сил произнести несколько вразумительных слов? А если они начнут приставать с вопросами? Что отвечать? Лучше всего просто улыбаться и держать язык за зубами, правда, малышка, как ты считаешь?

Я обшариваю свою голову в поисках радостей, доставляемых беседой, но муки предыдущей недели уничтожили их почти дотла. Оставшиеся крохи достались Дигжити.

- О боже, заметили огонь, едут.

Последние судорожные попытки понять, сошла я с ума или нет.

Аборигены. Приветливые, сердечные, смеющиеся, взволнованные, усталые аборигены, они возвращаются в Уинджелинну и Пипальятжару с собрания в Уарбертоне, где обсуждалось их право на землю. Страх улетучился, с аборигенами так хорошо молчать! И не нужно притворяться. Котелки с чаем пошли по кругу. Кто-то сидит у костра и болтает, кто-то уезжает домой.

Осталась одна машина: допотопный "холден" с измятым кузовом, мотор хрипит и кашляет. Молодой водитель и три старика. Они решили дождаться утра. Я поделилась с ними чаем и одеялами. Два старика помалкивали и безмятежно улыбались. Я молча сидела рядом и чувствовала, как их соседство вливает в меня силы. К одному из них я прониклась особенной симпатией. Маленький, почти карлик, с прямой спиной и пляшущими руками, на одной ноге огромный ботинок с надписью "Адидас", на другой - крошечная женская туфля. Низкорослый старик отдал мне лучший кусок полусырого кролика, он истекал жиром и кровью, опаленная шерсть нестерпимо воняла. Я съела его с благодарностью. И только тогда вспомнила, что уже несколько дней ничего себе не готовила.

Третий старик нравился мне меньше, он немного говорил по-английски и много на своем родном языке, считал себя знатоком верблюдов, и, как мне показалось, не только верблюдов. Шумный, развязный, поглощенный собой, он ничем не походил на двух своих спутников.

Рано утром я вскипятила котелок и занялась сборами в дорогу. Со своими новыми друзьями я почти не разговаривала. Они не хотели отпускать меня одну и решили, что кто-нибудь из них проводит меня до Пипальятжары, куда было два дня ходьбы. Я не сомневалась, что они выберут болтуна, говорившего по-английски, и сердце мое упало.

Но когда я уже готова была тронуться в путь, оказалось, что со мной пойдет - кто бы вы думали? - маленький старик.

- Мистер Эдди, - сказал он и ткнул себя пальцем в грудь.

Я тоже ткнула себя пальцем в грудь и сказала:

- Робин.

По-моему, мое имя показалось ему созвучным слову, означающему на его языке "кролик". Видимо, его это вполне устроило. Мы оба покатились со смеху.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




72 года назад Кенигсберг включен в состав СССР

Остров Пасхи, Америка и генетика

Инициация через самоистязание: Жуткий средневековый пережиток, практикуемый в XXI веке

Последние из тхару: загадочные татуировки у женщин вымирающего племени в Непале

Афганская традиция «бача пош»: пусть дочь будет сыном




© Злыгостев А. С., 2001-2018
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://geography.su/ 'Geography.su: Страны и народы мира'

Рейтинг@Mail.ru Ramblers Top100