НОВОСТИ  АТЛАС  СТРАНЫ  ГОРОДА  ДЕМОГРАФИЯ  КНИГИ  ССЫЛКИ  КАРТА САЙТА  О НАС


предыдущая главасодержаниеследующая глава

2 часть. Избавление от груза

Глава 6

Чувство освобождения - единственное, что я запомнила об этом первом дне одиночества: я иду, в моей потной ладони носовой повод Баба, за ним послушно следуют Зелейка и Дуки, шествие замыкает Голиаф, я иду, и с каждым шагом во мне крепнет чувство радостной уверенности. Приглушенно звякают колокольчики, под ногами поскрипывает песок, едва слышно щебечут древесные ласточки, и больше ни звука. Пустыня безмолвна.

Я решила идти по заброшенной тропе, сливавшейся в конце концов с главной дорогой на Арейонгу. Тропой в Австралии называют след, оставшийся на земле там, где несколько раз проехала машина или, если особенно повезет, сначала прошел бульдозер. Тропы сильно отличаются друг от друга: иногда без труда находишь две хорошо наезженные четко обозначенные колеи, пыльные и ухабистые, а иногда, чтобы углядеть едва различимые прерывистые ниточки, приходится взбираться на холм, щурить глаза и долго всматриваться в том направлении, где вроде бы должна проходить тропа. Бывает, что тропу выдают полевые цветы. Вдоль тропы они растут особенно густо, или повсюду растут одни цветы, а рядом с тропой - другие, часто отыскивать тропу помогают следы, оставленные бульдозером бог весть когда. Тропы вьются вокруг холмов, поднимаются и опускаются, карабкаются по горным кряжам и обнажениям скальных пород, заводят в дюны, теряются и вновь появляются в песчаных руслах пересохших рек, полностью исчезают в каменистых руслах, вливаются в лабиринт овечьих тропинок. Идти по тропе обычно легко, часто мучительно, а иногда страшно.

Особенно трудно идти по тропе в скотоводческих районах, потому что в нашем представлении тропа обязательно куда-то ведет. Что не соответствует действительности, так как скотоводам это совсем не нужно. А проблема выбора? Представьте, что перед вами пять-шесть троп, все идут примерно в одном направлении, одинаково исхожены за последний год и ни одной из них нет на карте - какую выбрать? Если выберешь не ту тропу, она может оборваться миль через пять, и тогда придется по ней же возвращаться назад, а это значит, что полдня уйдет впустую. Тропа может привести к заброшенной ветряной мельнице, к артезианскому колодцу, где нет воды, или кончиться перед новой оградой пастбища; если же вы пойдете вдоль ограды, то довольно скоро окажется, что вы идете не туда, куда нужно, а прямо в противоположную сторону, впрочем, и в этом вы уже не уверены, так как сделали столько поворотов и столько раз возвращались и снова шли вперед, что больше не доверяете своему чувству направления. Или тропа приведет вас к воротам, сооруженным каким-нибудь молодым сумасбродным скотоводом, открыть их немыслимо, а если вы все-таки сумеете это сделать, не сломав руку или ногу, вам придется использовать верблюдов в качестве лебедки, чтобы потом их закрыть, на что уйдет полчаса, в результате вы разозлитесь, издергаетесь, наглотаетесь пыли, и у вас останется одно-единственное желание: добраться до воды, взять таблетку аспирина, выпить чашку чая и растянуться на земле.

Поиски нужной тропы осложняются тем, что у специалистов, летающих на самолетах и изготовляющих карты, бывает, очевидно, неважное зрение, а может быть, они занимаются этой деятельностью, основательно выпив, или, садясь в самолет, чувствуют, что избавились от опеки начальства, и потому дают волю своему воображению, прибавляя тут и там пару лишних штрихов, а в других случаях уступают внезапно пробудившейся склонности к произволу и не наносят на карту необходимые линии. Мы вправе ожидать, что карты всегда - действительно всегда! - стопроцентно надежны, и, как правило, так оно и бывает. Но когда в виде исключения карты врут, есть от чего потерять голову. Перестаешь верить собственным глазам, задумываешься, не мираж ли вон тот песчаный гребень, хотя готова поклясться, что сама там сидела. Сомневаешься, здорова ли, не хватил ли тебя солнечный удар. Глотаешь раз-другой слюну и начинаешь нервно хихикать.

К счастью, как раз в первый день ничего подобного со мной не случилось. Когда тропа исчезала в засыпанной пылью чашеобразной впадине, где в середине проглядывали лужицы воды, мне было не очень трудно отыскать ее на противоположной стороне. Верблюды шли хорошо и вели себя как ягнята. Жизнь улыбалась. Местность, где проходил мой путь, поражала разнообразием, и я жадно смотрела по сторонам. Весна, лето и осень оказались в этих местах на редкость добрыми, поэтому земля была покрыта зеленым ковром, расцвеченным белыми, желтыми, красными и голубыми полевыми цветами. Тропа привела меня к высохшему руслу реки, где высокие эвкалипты и нежные акации давали густую прохладную тень. А птицы... Птицы повсюду. Черные попугаи, попугаи с желто-зелеными гребешками, ласточки, трясогузки, пустельги, стаи длиннохвостых попугаев, бронзовокрылых попугаев, зяблики. То и дело мне попадались съедобные бобы акации, ягоды паслена, я лакомилась засохшим на стволах соком эвкалиптов. Искать и собирать дикие съедобные плоды - самое приятное и умиротворяющее занятие из всех, какие я знаю. Вопреки распространенному мнению в благоприятное время года пустыня удивительно изобильна и полна жизни. Она похожа на огромный неухоженный, открытый для всех сад - ничто, по-моему, так не напоминает земной рай, как цветущая пустыня. Тем не менее перспектива оказаться в пустыне во время засухи без запаса продовольствия и существовать только за счет того, что удастся найти, нисколько меня не привлекала. Да и без засухи я предпочитала иметь возможность открыть иногда коробочку сардин, вскипятить два-три раза в день котелок и выпить чашку сладкого чая.

Находить пищу в пустыне меня научили друзья-аборигены в Алис-Спрингсе и этноботаник Питер Латц, увлекавшийся изучением съедобных растений пустыни. Сначала я с трудом запоминала и узнавала растения, которые мне показывали, но в конце концов пелена спала с моих глаз. Особенно трудно мне давались пасленовые. Это огромное семейство включает такие хорошо известные растения, как картофель, помидоры, перец, дурман и паслен дольчатый. Интереснее всего, что многие растения из этого семейства составляют основу питания аборигенов, а другие, почти неотличимые от них, смертельно ядовиты. Хитрые маленькие дьяволята. Питер исследовал различные растения и обнаружил, что одна крохотная ягодка пасленовых содержит больше витамина С, чем апельсин. Пока аборигены имели возможность свободно передвигаться по своей стране, они поедали множество этих ягод; сейчас их пища почти полностью лишена витамина С, с чем, очевидно, связано резкое ухудшение их здоровья.

В первую ночь я чувствовала себя неуютно. Не потому, что боялась темноты (ночью пустыня удивительно красива и совершенно безобидна, не считая восьмидюймовых розовых многоножек, которые дремлют под вашим спальным мешком и могут вдруг укусить, если вы случайно придавите их на заре, или беззаботно странствующего скорпиона, которого вы обнаружите, случайно шевельнув во сне рукой, или заползшего к вам одинокого дружка - эй, змей, часом не околей, - которому взбредет в голову свернуться калачиком у вас под простыней, а утром, когда вы проснетесь, укусить и отправить на тот свет; за исключением этой милой компании, беспокоиться не о чем), я чувствовала себя неуютно, потому что не знала, увижу я утром своих верблюдов или нет. В сумерках я стреножила их, вынула затычки из колокольчиков и привязала Голиафа к дереву. Поможет ли это, спрашивала я себя? И слышала в ответ:

- Все будет хорошо, друг (заклинание, самое близкое к изречениям дзэн*, когда-либо раздававшимся в Австралии; я часто прибегала к нему в течение нескольких следующих месяцев).

* (Дзэн - религиозно-философское учение, одно из направлений буддизма.)

Разгрузка отнимала у меня гораздо меньше сил, чем навьючивание. С разгрузкой я справлялась всего за час. Потом я собирала дрова, разводила костер и зажигала лампу, бегала к верблюдам, доставала кухонные принадлежности, припасы, кассетный магнитофон, кормила Дигжити, бегала к верблюдам, готовила ужин и снова бегала к верблюдам. Они пережевывали жвачку, задрав головы, вид у них был вполне счастливый. У всех, кроме Голиафа. Он отчаянно орал и призывал свою маму, но она, слава богу, не обращала на него ни малейшего внимания.

В тот первый вечер я приготовила ужин из сублимированных продуктов. По виду эти непомерно превозносимые заменители человеческой пищи напоминали куски картона. Фрукты тем не менее оказались вполне приятными, их можно было есть просто как сухое печенье, но мясо и овощи, постояв на огне, превратились в безвкусное месиво. Во время путешествия я скормила все пакеты с сублимированным мясом и овощами верблюдам, а сама постоянно употребляла один и тот же набор продуктов: неполированный рис, чечевицу, чеснок, готовый кэрри*, растительное масло; я делала блины из овсянки, кокосовых орехов и яичного порошка, запекала в углях корнеплоды, пила какао и чай с сахаром, медом и порошковым молоком и изредка, как самое изысканное лакомство, открывала баночку сардин или баловала себя итальянской колбасой, сыром, консервированным компотом, апельсином или лимоном. Мой рацион дополняли таблетки витаминов, дикие дары пустыни и время от времени кролики. Я не только не страдала от ограниченности выбора продуктов, но даже поздоровела и превратилась прямо-таки в неуязвимую амазонку: раны и царапины заживали на другой день, в темноте я видела почти так же хорошо, как при солнечном свете, а мои мускулы заряжались энергией, казалось, прямо из воздуха.

* (Кэрри - соус из мяса, рыбы, фруктов или овощей, приправленный различными пряностями.)

Разделавшись со своим первым бездарным ужином, я подбросила дров в огонь, снова сбегала к верблюдам и вставила в магнитофон кассету с курсом языка питджан-тджары. Ниунту палиа нйинанйи. Ува, палйарна, палу нйинту, бормотала я вновь и вновь, глядя на ночное небо, усыпанное миллионами ярко сияющих звезд. Луны в ту ночь не было.

Дигжити, как всегда, посапывала у меня на руках, и я тоже клевала носом. С первого же дня у меня появилась привычка просыпаться один-два раза за ночь и прислушиваться к звуку колокольчиков. Некоторое время я ждала, потом, если ничего не слышала, окликала верблюдов, чтобы они повернули головы и колокольчики зазвенели, а когда эта хитрость не помогала, вылезала из мешка и шла их искать. Обычно они уходили не дальше сотни ярдов от лагеря. Я возвращалась и сразу же снова засыпала, а утром едва помнила, что вставала среди ночи. Когда я просыпалась до зари, у меня было по крайней мере одной заботой меньше. Верблюды топтались вокруг моего спального мешка ровно на таком расстоянии, чтобы оставить меня в живых. Они пробуждались в одно время со мной - примерно за час до восхода солнца - и требовали свой первый завтрак.

Мои верблюды были еще молоды и продолжали расти. Зелейке, самой старшей из них, было, наверное, четыре-пять лет. Дуки приближался к своему четырехлетию, а Бабу едва исполнилось три года, все - сущие младенцы, учитывая, что верблюды доживают до полувека. Поэтому им нужно было есть как можно больше. Во время путешествия я всегда исходила прежде всего из интересов верблюдов, а потом уже из своих. Мне казалось, что для своего юного возраста они несут непомерно много, хотя Саллей, конечно, поднял бы меня на смех. Он рассказывал, как однажды верблюд встал с тонной груза на спине, и считал, что обычно верблюд способен нести около полутонны. Навьюченному верблюду трудно встать и опуститься на землю. Нести поклажу гораздо легче. Но очень важно, чтобы груз был распределен равномерно, иначе седло начнет натирать, раздражать верблюда, на спине появятся ссадины, поэтому вначале я навьючивала верблюдов, соблюдая все мыслимые меры предосторожности и десять раз проверяла, правильно ли распределены вьюки. На второй день погрузка заняла у меня около двух часов.

Утром я обычно ела очень мало. Разводила костер, кипятила один-два котелка чая, остатки выливала в небольшой термос. Иногда мне страшно хотелось сладкого, я насыпала в котелок две столовые ложки сахара и с жадностью набрасывалась на мед или пила кокосовое молоко. Но ожирение мне не грозило.

В первые дни я больше всего тревожилась, не развалится ли упряжь, не будут ли натирать седла, справятся ли верблюды с непривычной нагрузкой. Беспокоилась о Зелейке. Дигжити чувствовала себя прекрасно, но иногда сбивала лапы. Я сама была на верху блаженства, хотя к концу дня еле передвигала ноги. Двадцать миль в день, шесть дней в неделю - таков был мой план. (А на седьмой день она отдыхала.) Увы, это удавалось не всегда. Я хотела пройти побольше на случай, если что-то случится и мне придется застрять где-нибудь на несколько дней или недель. Я была связана некоторыми обязательствами и не могла относиться к срокам своего путешествия так беззаботно, как мне бы хотелось. Я боялась идти через пустыню летом и обещала "Джиогрэфик" завершить свое путешествие до конца года. Таким образом, в моем распоряжении оставалось шесть месяцев, то есть вполне достаточно времени, тем более что в случае нужды я могла задержаться еще месяца на два.

Пока я складывала вещи и затаптывала костер, верблюды успевали часа два попастись. Я наматывала носовой повод Зелейки на хвост Баба, носовой повод Дуки - на хвост Зелейки и приводила их в лагерь, привязывала недоуздок Баба к дереву и очень вежливо просила верблюдов лечь. Сначала я подкладывала потники и надевала седла в том порядке, в каком верблюды лежали, потом затягивала подпруги, просовывая их под брюхом и перекидывая через грудину. Разматывала носовой повод и привязывала его к седлу. После этого начиналось навьючивание: одна сумка, на другой бок еще одна, непременно равная по весу. Вес сумок я проверяла раз сто, затем наконец приказывала верблюдам встать, снова подтягивала подпруги и потуже завязывала веревки. Все в порядке, можно идти. Еще раз оглядываю сумки. Пошли. Хей-хо!*

* (Хей-хо! - восклицание, помогающее ритмичности работы, нечто вроде: раз-два взяли!)

И надо же было случиться, что на третий день пути, когда я еще ничего толком не понимала - зеленый юнец на зеленой травке, - когда я еще слепо верила картам и не сомневалась в их непогрешимости, даже если они вступали в явное противоречие со здравым смыслом, надо же было случиться, что я увидела на карте дорогу, явно не существующую в действительности, а нужной мне дороги на карте не оказалось.

- Ты умудрилась потерять не что-нибудь, а дорогу, - сказала я себе, не веря собственным глазам. - Бывает, что пропустишь поворот, колодец, какой-нибудь хребтик, но дорогу, большую дорогу!

- Не кипятись, малышка, успокойся, все будет хорошо, друг, только не теряй голову, только не теряй голову.

Моему сердцу вдруг стало тесно в груди, как пальме в клетке канарейки. Я ощутила беспредельность пустыни животом, шеей. Никакая непосредственная опасность мне не угрожала, я с легкостью могла найти Арейонгу по компасу. Но что, если такое случится, когда я окажусь неизвестно где, стучало у меня в мозгу, что, если это случится миль за двести до ближайшего человеческого жилья? Что, если... что, если... Я вдруг почувствовала себя песчинкой в беспредельном пустом пространстве. Я могла вскарабкаться на холм, бросить взгляд на горизонт, слившийся с голубизной неба, и не увидеть ничего. Ничего.

Я вновь уставилась на карту. Полная неразбериха. Я находилась примерно в пятнадцати милях от поселения, но вместо песчаника и перекати-поля на карте пролегало мерзкое широкое шоссе. Идти в этом направлении или нет? Куда, черт возьми, ведет это проклятое шоссе? Может быть, к какой-нибудь новой шахте? Посмотрела на карту - ни одна шахта в этих местах не значилась.

Я уселась поудобнее и решила сама дирижировать ходом собственных мыслей. Начнем по порядку. Прежде всего ты не заблудилась, ты просто оказалась не там, где предполагала, нет, нет, ты прекрасно знаешь, где находишься, поэтому возьми себя в руки, перестань кричать на верблюдов и пинать Дигжити. Рассуждай спокойно. Разбей лагерь, благо здесь сколько угодно корма для верблюдов, и используй остаток дня на поиски этой злосчастной дороги.

А если не найдешь, иди напрямик. Подумаешь, проблема. И перестань, пожалуйста, размахивать руками, ты не ветряная мельница. Где твоя гордость? То-то же.

Я вняла собственным советам и отправилась на поиски, в руке я держала карту, под ногами путалась Дигжити. Мне удалось найти заброшенную тропу, петлявшую по горам не совсем там, где указывала карта, но все-таки в пределах допустимых неточностей. Одну-две мили тропа шла явно не в ту сторону, а потом, как ни странно, вывела меня на довольно широкую дорогу, также не имевшую права на существование.

- Пропади все пропадом!

Я прошла по этой дороге еще полмили в сторону Арейонги и наткнулась на пробитый пулями кусок железа, перегнутый пополам и почти до дыр изъеденный ржавчиной, но со стрелкой, направленной острием в землю, и тремя уцелевшими буквами: "А... ОН..." В сгущавшихся сумерках я стремглав помчалась назад в лагерь, принесла глубокие извинения моим бедным бессловесным спутникам и четко сформулировала правило номер один, дав обет неуклонно следовать ему до конца путешествия. В случае сомнений доверяй своему носу, полагайся не на карты, а на свою интуицию.

Три дня я провела в пустыне, где путники - редкость. Сейчас я брела по безлюдной пыльной тоскливой дороге, в кустах на обочине поблескивали жестянки из-под пива и кока-колы. Ходьба уже начала сказываться на наших ногах. Лапы Дигжити, изукрашенные яркой сеточкой уколов, напоминали подушечки для иголок, поэтому я посадила Дигжити на спину Дуки. Она тяжело переносила лишение свободы: устремляла взгляд в пространство, трагически вздыхала, в ее глазах появлялось страдальческое выражение, свойственное чересчур воспитанным собакам. Мои ступни покрылись ссадинами и болели; как только я останавливалась, икры сводила судорога. Обширное уплотнение на вымени у Зелейки привело к тому, что рядом распухла вена, рана вокруг носового колышка начала гноиться. Дуки слегка натирало седло, но он бодро шагал вперед и в отличие от остальных искренне радовался жизни. Я подозревала, что ему всегда хотелось путешествовать.

Тревога за верблюдов не покидала меня ни на минуту. Они составляли основу моего существования, и я обращалась с ними как с китайским сервизом. Считается, что верблюды - крепкие, выносливые животные, но я, видно, так избаловала Зелейку, Дуки и Баба, что они стали ипохондриками: вечно им досаждали какие-то пустяки, а я вечно делала из мухи слона. Я не могла забыть Кейт и боялась каждой царапины.

Арейонга - крошечный миссионерский поселок, стиснутый двумя отрогами сложенного из песчаника хребта Макдоннел. Дела здесь идут лучше, чем в других местах. В центре поселка, как обычно, есть несколько домов для белых, небольшой магазин, где работают специально обучелные аборигены, школа и поликлиника, а вокруг разбросаны стоянки аборигенов, напоминающие лагеря беженцев "третьего мира". Все белые, по-моему их было человек десять, свободно говорят на местном языке и хорошо относятся к аборигенам.

Через сто шестьдесят лет после необъявленной войны против аборигенов, на протяжении которой во имя прогресса происходило массовое истребление этого народа, после кровавой бойни на Северной территории, устроенной в последний раз в 1930 году, правительство организовало эту и другие резервации на землях, не приглянувшихся скотоводам и вообще никому из белых. Поскольку все понимали, что аборигены в конце концов вымрут, белые поселенцы чувствовали себя спокойнее, разрешив аборигенам сохранить на некоторое время небольшие участки земли. Полицейские и вооруженные белые граждане верхом на лошадях сгоняли чернокожих в резервации как скот. Часто разные племена были вынуждены жить вместе на небольшой территории, а так как некоторые из них издавна враждовали друг с другом, между ними неизбежно возникали конфликты, приводившие к разрушению культурных традиций. С благословения правительства многими резервациями руководили миссионеры, они принуждали аборигенов жить по их указке и не разрешали покидать пределы резервации. Миссионеры насильственно отбирали у матерей детей-полукровок и воспитывали их отдельно, так как считали, что у таких детей есть надежда стать человеческими существами. (Подобные случаи происходили еще совсем недавно в Западной Австралии.)

Но даже эти жалкие и малопригодные для жизни резервации находятся сейчас под угрозой, потому что крупные горнорудные концерны, такие, как "Концинк Риотинто", не прочь прибрать к рукам земли аборигенов. Многие компании уже получили право производить работы на землях, некогда принадлежавших аборигенам, их бульдозеры оставляют на этой земле незаживающие раны, обращают ее в прах, лишая аборигенов последнего достояния. Многие резервации закрываются, и чернокожих угоняют в города, где они не могут найти работу. Хотя это называется "ускоренной ассимиляцией", на самом деле закрытие резерваций - еще один способ лишения аборигенов земли и передачи ее во владение белым. Племя питджантджара находится в несколько лучшем положении, чем большинство других племен, обитающих в центральных и северных районах пустыни, потому что оно живет вдалеке от крупных населенных пунктов и на его земле еще не нашли уран. Многие старики не говорят по-английски, и племени в целом удалось сохранить свою самобытность. В этих местах белые, сочувствующие аборигенам, борются вместе с ними за сохранение еще оставшейся у аборигенов земли, за гражданские права аборигенов, за то, чтобы аборигены получили автономию - такова их конечная цель. Достижима ли она, учитывая злобное противодействие белых соседей аборигенов, широкое распространение расистских взглядов среди австралийцев, а также политику геноцида, проводимую теперешним правительством, притом, что весь остальной мир не знает и знать не хочет, что происходит со старейшей культурой на нашей земле, вопрос сложный. У аборигенов мало времени. Они вымирают.

К концу дня в миле от поселения меня встретила толпа взбудораженных ребятишек, они пересмеивались, кричали, что-то взахлеб говорили на языке питджантджара. Понятия не имею, откуда они узнали, что я иду в Арейонгу, однако, начиная с того самого дня и до конца путешествия, неведомые мне средства связи, называемые "телеграф пустыни" или "приложи ухо к земле", неизменно оповещали аборигенов о моем приближении.

Как ни была я раздражена и измучена жарой, как ни хотелось мне отдохнуть, оглушительный смех этих очаровательных детей вернул меня к жизни. С ними было удивительно легко. Я всегда чувствовала себя неловко среди детей, но малыши аборигенов не похожи на белых детей. Они никогда не хныкают, не жалуются и ничего не требуют. Они искренни, их переполняет joie de vivre* они относятся друг к другу с удивительным дружелюбием и бескорыстием - конечно, я мгновенно растаяла. Я попробовала заговорить на их языке. Гробовая тишина, и через секунду взрывы смеха. Я разрешила детям вести верблюдов. Малыши висли у меня на спине, вцеплялись в ноги верблюдов и в седла, обступали их по десять человек с каждой стороны. Верблюды совсем по-особому относятся к детям. Они позволяют им делать с собой что угодно, поэтому дети были в полной безопасности. Особенно пылко любил малышей Баб. Помню, как в Ютопии, когда я днем привязывала его к дереву, Баб немедленно ложился, увидев стайку детей, бегущих к нему после занятий, он знал, что дети будут вскакивать на него, тянуть, таскать и толкать, ходить и прыгать у него на спине и, предвкушая удовольствие, прикрывал глаза. В Арейонге все высыпали на улицу, на меня обрушился град вопросов на местном наречии, так как кто-то уже успел сообщить, что кунгка рама-рама (сумасшедшая женщина) прекрасно знает здешний язык. Я не понимала ни слова. Но это не имело никакого значения.

* (Joie de vivre - радость жизни (франц.).)

Верблюды открывали мне все сердца. Лучшего способа путешествовать в этих местах просто не существует. Редкостная удача. Питджантджара необычайно привязаны к верблюдам, так как верблюды оставались для них основным средством передвижения вплоть до середины шестидесятых годов, пока не уступили место легковым машинам и грузовикам. Всю первую половину пути мне предстояло идти по землям, принадлежавшим этому племени, или, вернее, по тому участку земли, какой еще назывался их территорией, а на самом деле представлял собой довольно большую резервацию, контролируемую белыми чиновниками, где тут и там были разбросаны миссии и правительственные поселения.

Я провела в Арейонге три дня, разговаривала с белыми и аборигенами, осваивалась в новом месте, и все это время жила в семье школьного учителя. Я предпочла бы жить на стоянке аборигенов, но не решалась навязывать им свое присутствие, так как боялась, что они обидятся, если белая женщина будет постоянно находиться рядом и совать нос в их дела. Одну общую беду я тем не менее заметила во всех поселениях и на всех стоянках аборигенов, какие успела повидать, - слепых стариков и старух. Трахома, хронический конъюнктивит, диабет, инфекционные заболевания ушей, расстройства сердечной деятельности - далеко не полный перечень болезней, губящих аборигенов, лишенных нормальных жилищ, медицинской помощи и здоровой пищи. Некоторые считают, что двести из тысячи рождающихся детей аборигенов умирают в младенчестве, хотя официальные цифры несколько ниже. Так или иначе, детская смертность растет. Профессор Холлоуз, специалист по глазным болезням, организовал общенациональное обследование состояния глаз аборигенов. "Совершенно очевидно, - заявил он, - что аборигены Австралии занимают первое место по числу слепых среди всех этнических групп земного шара".

Несмотря на это, правительство во главе с Фрейзером* сочло возможным резко сократить бюджет министерства по делам аборигенов. Урезывание бюджета пагубно сказалось на работе учреждений, оказывающих медицинскую и юридическую помощь аборигенам.

* (Малькольм Фрейзер - премьер-министр Австралии в 1972-1983 гг.)

Не менее поразительно, что министр здравоохранения федерального правительства обратился в главное управление радио и телевидения с просьбой запретить на Северной территории показ фильма о слепоте аборигенов, так как этот фильм может отпугнуть туристов.

А как вам понравится такой факт: мистер Бьелке Петерсон, премьер-министр Квинсленда, потребовал, чтобы федеральное правительство запретило сотрудникам профессора Холлоуза вести работу по борьбе с трахомой во вверенном ему штате, так как двое из них "вносили аборигенов в избирательные списки с целью дать им возможность принять участие в выборах".

Когда у меня оставалось немного свободного времени, я беспокоилась о верблюдах. Подозрительное уплотнение на вымени Зелейки подозрительным образом увеличивалось. Я осмотрела ее носовой колышек и обнаружила, что он снова расщепился. Господи, опять все сначала. Я связала Зелейку, повалила наземь, задрала ей голову и вставила новый колышек. От ее крика я едва соображала, что делаю, и не заметила, как ко мне подкрался Баб. Он куснул меня в затылок и тут же спрятался за спину Дуки - испугался собственной храбрости не меньше, чем я. Верблюды привязываются друг к другу.

Я решила, что все мы уже достаточно отдохнули, неприятности как-то уладились, поэтому пора отправляться дальше, на ферму "Темпе-Даунс", расположенную милях в сорока, если не больше, к югу от Арейонги, куда вела заброшенная горная тропа. Я не очень доверяла своим способностям ориентироваться в горной местности. А настойчивые просьбы друзей непременно связаться с ними по радио, как только я переберусь через хребет, окончательно подорвали мою веру в себя. Последние десять лет этой тропой никто не пользовался, и местами она полностью пропадала. Сам же хребет состоял из цепи гор с глубокими пропастями, тесными ущельями и долинами, раскинувшимися на всем пространстве от Арейонги до Темпе перпендикулярно тому направлению, в каком мне предстояло идти.

Горные хребты австралийских пустынь плохо поддаются описанию, так как их красоту невозможно воспринимать только глазами. В них есть пугающее величие, они внушают восторг или ужас, а чаще оба этих чувства вместе.

В первый вечер я разбила лагерь в промоине по соседству с развалинами какого-то коттеджа. Меня разбудило бормотание одинокой вороны, она сидела и пристально меня разглядывала с расстояния меньше десяти футов. Солнце еще не взошло, нежная, подернутая прозрачной дымкой голубизна проглядывала сквозь листву, раскинувшую надо мной полог из волшебной сказки. Пустыня поразительно изменчива, она совершенно иная в разное время дня, и каждое новое ее обличье создает иное настроение.

Судорожно сжимая в руке карту и компас, я тронулась в путь. Примерно раз в час, когда я искала нужную тропу, моя спина деревенела, а желудок словно завязывался узлом. Но ошиблась я всего один раз: забрела в ущелье-тупик и вернулась назад, туда, где тропа растекалась ручейками стежек, протоптанных овцами и ослами. Постоянное напряжение давало себя знать, я истекала потом, нервы были натянуты как струна. Так продолжалось двое суток.

Однажды после нашего обычного отдыха в середине дня, когда дело шло уже к вечеру, у Баба со спины сорвалась сумка, и он потерял голову от страха. В эти дни первой шла Зелейка, потому что у нее еще не зажил нос, Баб шел последним. Он начал отчаянно брыкаться, но, чем выше он задирал ноги, тем больше сумок летело на землю и тем сильнее он неистовствовал. К тому времени, когда он остановился, его живот ходил ходуном, под животом болталось седло, а вокруг валялась поклажа. Я вдруг превратилась в бездушный автомат. Зелейка и Дуки готовы были выпрыгнуть из собственной шкуры и умчаться домой. Голиаф метался между ними, топча все, что попадало ему под ноги. Вблизи - ни одного дерева, значит, привязать верблюдов нельзя. И упустить хоть минуту тоже нельзя: верблюды удерут, и я никогда их больше не увижу. Оставить Зелейку без присмотра и подойти к Бабу я не могла, поэтому я приказала Зелейке лечь и привязала ее носовой повод к передней ноге: попробуй она встать, ей волей-неволей пришлось бы лечь снова. То же самое я проделала с Дуки, огрела Голиафа по носу веткой акации с такой силой, что он скрылся из глаз в облаке пыли, и пошла к Бабу. Он вращал глазами от страха, а я уговаривала его успокоиться, пока не увидела, что его воинственный пыл иссяк и он вновь проникся ко мне доверием. Тогда, помогая себе коленями, я водворила седло на место и развязала подпругу у него на спине. Осторожно сняла седло, приказала Бабу лечь и связала тем же способом, что Зелейку и Дуки. Отойдя чуть в сторону, я нашла дерево, сломала сук и избила Баба до полусмерти. Все это я проделала быстро, уверенно, решительно и четко - я работала, как хороший часовой механизм: безупречно. Не знаю, какие яды появились у меня в организме под действием потока адреналина, клокотавшего в моих кровеносных сосудах, как горная река. Но я лежала под деревом и дрожала крупной дрожью, как Баб. Избивая его, я потеряла власть над собой и поняла, что во мне появилось что-то от Курта. Страх лишал меня человеческого облика, эта моя слабость часто давала о себе знать во время путешествия, и больше всего страдали от нее верблюды и Дигжити. Если Хемингуэй прав и "храбрость - это взрыв чувства справедливости", путешествие раз и навсегда доказало, что справедливость мне не свойственна. Стыдно, конечно.

Этот случай научил меня еще кое-чему. Сохранять силы, поддерживать в своем сознании - в какой-то частице своего сознания - веру в способность справиться с любыми неожиданными трудностями. И я поняла, что путешествие - не игра. Борьба за жизнь - это нечто вполне реальное. Она не позволяет витать в облаках. Предзнаменования, вера в судьбу - все это хорошо, пока у тебя под ногами твердая почва. Я научилась заботиться о каждой мелочи и ходить обеими ногами по земле, по пустыне, куда более огромной, чем я могла себе представить. Но не только пространство оказалось понятием, не укладывающимся у меня в мозгу, представление о времени мне тоже пришлось пересмотреть. Я относилась к путешествию, как к работе с девяти утра до пяти вечера. Бодро встань пораньше (о, непереносимое чувство вины, если проспишь), вскипяти котелок, напейся чая, поторапливайся, уже поздно, выбери приятное место для дневного отдыха, только не засиживайся слишком долго. Я не могла отделаться от этого жестокого распорядка. Я злилась, но распорядок оставался незыблемым. Придется пока смириться и попытаться сломать его позднее, когда я наберусь сил. У меня были с собой часы, только для ориентирования на местности, как я уверяла себя, хотя изредка на них поглядывала. А часы откровенно издевались надо мной. В послеполуденный зной, когда мое жалкое тело ныло от усталости, они останавливались: вечность проходила между их тик-так. В начале путешествия я нуждалась в этом дурацком своевольном механизме. Не понимаю почему, знаю только, что меня пугал беспорядок. Мне казалось, что, если тикающий страж покинет меня, я исчезну в бездонной пасти хаоса.

На третий день пути, к своему величайшему облегчению, я нашла отчетливую овечью тропу, ведущую в "Темпе". Я вызвала Арейонгу по радио, воспользовалась-таки этим нежеланным багажом, этим грузом-помехой, этим бесцеремонным насильником над моим "я", этим огромным уродливым наростом на моем бескорыстном начинании. Я прокричала, что жива и здорова и услышала в ответ шорох атмосферных помех.

Добравшись до "Темпе", я с удовольствием пообедала с хозяевами фермы, наполнила фляжки вкуснейшей бесценной дождевой водой из их баков и пошла дальше.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




В 1946 году Кенигсберг был включен в состав СССР

Остров Пасхи, Америка и генетика

Инициация через самоистязание: Жуткий средневековый пережиток, практикуемый в XXI веке

Последние из тхару: загадочные татуировки у женщин вымирающего племени в Непале

Афганская традиция «бача пош»: пусть дочь будет сыном




© Злыгостев А. С., 2001-2018
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://geography.su/ 'Geography.su: Страны и народы мира'

Рейтинг@Mail.ru Ramblers Top100